Это не смертельно

Как пишется: "не смертельно" или "несмертельно­ "?

Почему? Правописание, правило.

Как пишется "недостает": слитно или раздельно?

Как правильно пишется слово: "не смертельно" или "несмертельно"?

Оглавление:

Как правильно писать слово: "не смертельно" или "несмертельно"?

Какая часть речи слово не смертельно?

Пример предложения со словом не смертельно?

Наречие "несмертельно" (как?) встречается заметно редко. Но допустить, что его нет и не может быть, нельзя. Со словами в значении степени его совместить будет сложновато. Сочетания "очень несмертельно" или "максимально несмертельно" выглядят вычурными и даже ошибочными. Чаще всего, конечно, это наречие пишется раздельно с "НЕ" — "не смертельно".

Но в отдельных довольно редких контекстах, когда напрашивается замена слова "несмертельно" синонимами (например, "безопасно" или "легко"), то слитное написание (в отличие от преобладающего раздельного) станет правильным. В этих фрагментах письменной речи нераздельным написанием как бы подчёркивается лёгкость, поверхностность, полная безопасность состояния или положения. То есть для слитности необходимы напрашивающиеся семантические условия.

  • "Несмертельно побледнеть", "несмертельно заболеть", "несмертельно влюбиться", "несмертельно оскорбить".

В случаях, классически характерных (противопоставления, усиленные отрицания) для раздельного написания, не сомневайтесь. Наречие "смертельно" будет написано с "НЕ" в два слова.

Если словоформа "несмертельно" (каково?) является в предложении краткой формой прилагательного "несмертельный", то она пишется абсолютно так же, как и полная. И по тем же правилам, что и наречие.

  • "Мы думаем, что Вениамин не смертельно болен". (скорее всего, подразумевается противопоставление)
  • "Да что вы, Аглая не смертельно больна, а уже почти здорова". (выраженное противопоставление)
  • "Антошка был несмертельно укушен десятью комарами подряд, после чего продолжил свой путь через лес". (эпизод, когда вполне возможно присоединить "НЕ" к "смертельно"; но если мы применим раздельное написание, то просто слегка изменим смысл высказывания, а это, чаще всего, не смертельно).

Информация о сайте

Запрашиваемый вами сайт блокирован, чтобы узнать причину блокировки обратитесь в службу технической поддержки удобным для Вас способом:

техническая поддержка —

для общих вопросов —

финансовая служба —

Москва —

Санкт-Петербург —

Для этого нужно в разделе Центр поддержки зайти в Список запросов и создать сообщение.

Бесплатный конструктор сайтов хостинга radisol

Попробовать конструктор вы можете уже сейчас без регистрации

Ваш браузер не поддерживается

Награды от читателей:

Тогда, зачем мы тратим на это наше драгоценное время?

Публикация на других ресурсах:

Это не смертельно!

Это не смертельно!

Первый день недели?

Это не смертельно!

Это не смертельно!

Тоже не смертельно!

Нет любимых рядом.

Лучше пуля в сердце?

Лучше кружка с ядом?

Ничего не стоит!

Жизни нашей золото

Ярче всех застоев!

Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.

«Это не смертельно, но тяжело и очень плохо»

Председатель совета Лиги независимых IT-экспертов Сергей Карелов экспортировал вычислительную технику в Россию еще в те времена, когда в отношении РФ действовали экспортные ограничения, наложенные США на СССР во времена холодной войны. В интервью D-Russia.ru обсуждается механизм экономических санкций и их последствия для отечественной IT-отрасли.

— Расскажите о запрете на поставки американской IT-продукции – как такие санкции работают?

— Понятия «контроль экспорта» и «экспортное законодательство» в Штатах существуют давным-давно, они никуда не исчезали, и распространяются на все страны, в первую очередь на Китай – американцы очень внимательно за ним смотрели. Просто прежде экспорт в Россию не сильно ограничивали.

А сейчас к нам возвращается т.н. система ограничительных списков. Работает она очень просто. Есть три типа объектов: «страна», «предприятие», «физлицо». Иногда сюда включают еще и «отрасль», но все равно ее представляют как совокупность предприятий. Далее, существует список товаров особого назначения – United States Munitions List. Поставки этих товаров могут быть запрещены для определенных стран, предприятий или физлиц.

Здесь у американцев, как у всех нормальных бюрократов, есть свои хитрые приемы. Один из них называется «продукция двойного назначения». Если какой-либо агрегат, вещество, софт или что угодно еще может быть применено в военных целях, а вы, т.е. страна, предприятие или физлицо, попали под ограничения, вам эту продукцию не продадут. Один из прежних руководителей экспортного контроля США говорил: «Мы вам аппарат для газировки не продадим, если вы будете в списках». Буквально. Сказано это было, правда, представителю одного нашего ядерного предприятия, которое хотело получить лицензию на приобретение суперкомпьютера. Когда американца – в шутку, разумеется – спросили о двойном назначении аппарата для газировки, он объяснил. Вот поставите вы его на своем заводе – будет польза рабочим? Будет. А рабочие на заводе делают что, не ядерные ли боеголовки? Ну вот оно, двойное назначение!

Из этого следует, что несмотря на всю детальность процедур ограничения поставок – а эти процедуры, повторяю, никто не отменял, просто мы за редким исключением не числились в списках на ограничение поставок, ни как страна не числилась, ни наши предприятия, ни отдельно взятые граждане – что абсолютно любой товар, любую услугу могут запретить к поставке из США в Россию без лицензирования. Лицензирование же – сложнейшая процедура, требующая кучи бумаг и, главное, разрешения. Которое просто не дадут. Таков механизм, с помощью которого США могут поставить крест на поставку чего угодно предприятию, отрасли или всей стране. Вот, собственно, и все.

— Американская индустрия, которой это не выгодно, может влиять на свое правительство?

— Абсолютно нет. Не работает. Такие киты, как IBM, столько в свое время потратили денег на это… Правда, ради экспорта не в Россию, а в Китай. Даже никто уже и не берется, смысла нет. Контроль экспорта – это в Америке настолько священная корова, что связываться с ней бессмысленно, себе дороже.

— Ну почему. Хорошо уже то, что тут не над чем ломать голову. Угроза страшна ведь не только и даже не столько тем, что она несет, а тем, хорошо ли вы ее понимаете. Риск от такого понимания не уменьшается, но вы можете гораздо лучше моделировать угрозу и действовать, сообразуясь с нею.

То, о чем мы говорим, – стопроцентное повторение ситуации с CoCom (Coordinating Committee for Multilateral Export Controls, действовавший от имени большинства стран НАТО во время холодной войны – ред.). Ситуация хорошо знакомая, плавали, знаем. И компьютеры привозили в свое время на подводных лодках, и софт в рефрижераторах. В КГБ большое подразделение этим занималось.

Все это было, все это понятно, все это не смертельно. Все это тяжело и очень плохо.

— Вы так уверенно говорите, будто сами в этом подразделении служили.

Разумеется, не служил. Но я пять лет, с 96-го по 2001-й, был под американским судом по обвинению в нарушении правил экспортного контроля из-за того, что участвовал в экспорте продукции Cray и Silicon Graphics (Сергей Карелов возглавлял представительство Silicon Graphics в России – ред.). Ответчиком была Silicon Graphics, а еще одним фигурантом вместе со мной – Эл Гор (Al Gore, вице-президент в администрации Билла Клинтона – ред.). Нас защищала команда из 16 адвокатов, в числе которых находились два бывших генпрокурора США. Показания с меня снимали здесь, в посольстве США. Приключение было интересным и закончилось хорошо, но это отдельная история, упоминаю ее, чтобы продемонстрировать – процедуру экспортного контроля США знаю в деталях на своем опыте.

— Что делать? Создадим свою операционную систему, как это на днях предложила одна из отраслевых ассоциаций?

— Нет, не создадим. И пытаться не надо. Хотя… Считали же. Если государство вложит порядка 100 миллиардов долларов и даст разработчикам десять лет… Но эти разговоры несерьезны уже потому, что ни опыта планирования, ни, главное, возможности работ на таком интервале времени у нас нет. Даже если прикажет первый человек государства. Нельзя и процессор свой сделать, увы.

— Но ведут эти несерьезные разговоры серьезные люди, им не обмен мнениями надо противопоставить, а аргументы.

— Любой технологический продукт можно воспроизвести или разработать с нуля. Хоть железо, хоть софт. Вопрос только, за сколько денег и времени – причем второе не компенсируется первым. Оценить эти «за сколько» не сложно – по аналогии. Для ОС типа виндов получаются названные цифры. На вопрос – а можно быстрее и дешевле, ответ известен: можно. Но не в разы, поскольку цена хороших разработчиков у нас если и меньше, то не в разы. Ну, а на вопрос – а можно ли быстрее, ответ тоже известен: нельзя. Поскольку числом здесь не возьмешь, как в анекдоте про девять беременных женщин и ребёнка через месяц. Технологический цикл разработки столь сложных продуктов нельзя урезать без катастрофической потери надежности продукта.

— Преисполненный оптимизма, на этот вопрос отвечаю так: а чего нам, при CoCom же жили. И ничего, лицензировали компьютеры для Росгидромета, например, и прочих предприятий.

Если без шуток, то ситуация пиковая. Сейчас, не дай бог, влупят ограничения для банковской сферы – это же полный ёк! Черт с ним, с Росатомом. Военные тоже не в счет, они всегда умели обходиться своими доморощенными разработками. А вот банковская сфера накроется медным тазом, вся. Это самое страшное, что может произойти.

— Американское экспортное законодательство страшно запретом реэкспорта. Не купим мы у китайцев ни шиша. Китай – самая законопослушная страна по части правил экспорта, установленных США. Ни шанса нет. Для китайцев страсть как важно остаться в белых американских списках.

Все технологии закрыты лицензиями, 98% коих принадлежат США. При заключении контракта на производство IT-продукции в Китае, Корее или на Тайване первым пунктом идет запрет реэкспорта под угрозой штрафов, на порядки превышающих суммы сделки.

Дело в лицензиях и страшно четком, скрупулезном экспортном законодательстве США, которое не оставляет никаких вариантов, кроме покупки техники где-то в ЮАР или Танзании, и перевозке ее сюда. Ровно так жил Советский Союз.

— А сотрудничество в обратную сторону – например, экспорт из России программного кода? Он не пострадает из-за санкций? Я имею в виду российские софтверные компании, работающие на рынке США.

— Теоретически IT-экспорту из России ничто пока не угрожает. Я рассказал о том, как работают санкции сейчас: они работают ровно так, как во времена CoCom. Новых механизмов никто не удосужился придумать. Но придумать их можно, и прописать законодательно. Но это же надо придумывать, делать. А зачем, если есть готовое решение – взяли и применили, работает как часы.

Это не смертельно

Не нужным быть — почти трагедия, но это — не смертельно.

Через такое многие влюбленные отказники прошли.

Клеймо презрения неся и крест серебряный нательный,

Душой преображённой воспарили в небо,словно журавли.

10 комментариев к записи Это не смертельно

Да… страдания делают нас сильнее. И бывают такие моменты, когда тяжело, человек чувствует себя опустошённым, и отрешённым. Но это лишь значит, то, что душа запрокинула, и подняла якорь… и впереди ждёт что-то новое. Но, конечно порой сложно, когда старое прошло, а новое ещё не началось.

Но всё же нужно стараться идти дальше… за пределы этого…

Спасибо за стих Сергей!

Благодарю, Алёна, за отзыв. Действительно, если не заморачиваться и не зацикливаться на чувстве ненужности и отверженности, то можно перейти, трансформируясь, на новую, более высокую ступень духовного саморазвития.

Это не смертельно! это спид!

Если бы еще три месяца назад Насте сказали, причиной каких бурных событий она станет, она бы ни за что бы не поверила. Ну, как может, тихая, чурающаяся любых шумных компаний девушка, живущая к тому же в законном браке с мужем своим Леонидом, стать причиной вселенского переполоха.

Как уже было отмечено, жизнь Настя вела тихую, не шумную. Вечерами обожала вязать на спицах, уютно расположившись в своем любимом кресле, изредка сплетничала с подружками по телефону, обожала «плакучие» телесериалы, все остальное время посвящала службе в штабе воинской части, в какое более приличное место просто невозможно было устроиться, и своему мужу Леониду, за которого вышла замуж всего лишь год назад.

За год семейной жизни Леня зарекомендовал себя как тип, безусловно, положительный: не курил, не пил (только по праздникам, но не больше ста грамм на каждый глаз), деньги в дом приносил исправно и до последней копейки отдавал жене своей Насте. Семейная идиллия, да и только. До последнего времени Настя была убеждена, что сделала в высшей степени правильный выбор. Только вот стала Настя все чаще задумываться над той частью семейной жизни, что особо не афишируется супругами, но занимает в их жизни далеко не самое последнее место. Проще говоря, о сексе.

Поразмышляв какое-то время, Настя со всей отчетливостью поняла, что ее драгоценный супруг, ее Ленечка, ее как женщину, не удовлетворяет. Счастливо расставшись со своей девственностью в первую брачную ночь, в последующие двенадцать месяцев, Настя слышала от Лени в постели только одну фразу: «Приготовься, милая, я начинаю!». Начинал Леня очень резво, и пока Настя пыталась сообразить, что же такое происходит, заканчивал. После чего Леня с чувством выполненного долга, переворачивался на правый бок и засыпал сном младенца. Никакие силы, ни небесные, ни земные, не могли потревожить сон Леонида, тем более повторить тот подвиг, что совершался им перед сном. И если бы каждый такой подвиг можно было бы отмечать звездой Героя, то ее дорогой Ленечка был бы уже «Пятижды Героем», что по мнению Насти, за год семейной жизни было все-таки крайне мало.

На какие только ухищрения и женские хитрости не пускалась Настя. что бы расшевелить своего дражайшего супруга, но все было тщетно: Леня был бревном, к тому же бревном очень громко спящим. Настя даже стала сомневаться в правильности выбора спутника жизни.

«Неужели вся жизнь пройдет подле этого бревна», — со слезами думала Настя и засыпала под Ленечкины ночные рулады.

Отчаявшись добиться от мужа хоть какого-то взаимопонимания, Настя, осознавая, как нехорошо она поступает, решила поискать счастья на стороне. А так как в ее жизни кроме семьи и работы, ничего более не было, Настя задумала совершить задуманное с каким-либо офицером из штаба родного броне-копытного полка, желательно необремененного семейными узами и большими звездами на погонах (большие начальники у Насти, вообще, не ассоциировались с мужчинами). После недолгих размышлений, выбор пал на одного молоденького старлея, который был юн, розовощек, крайне галантен и обходителен с женщинами. К тому же единственный отпрыск большого московского генерала. Папа, ко времени описываемых событий, уже выхлопотал перевод сына из сибирского захолустья в столицу, и сынуля все это время фактически сидел на чемоданах , ожидая приказ из Министерства обороны.

Старший лейтенант Александр К. (соблюдая режим секретности, назовем его так!), натура утонченная и чувственная и, к слову, к военной службе вообще не расположенная (но против папы то не попрешь), сразу заметил недвусмысленные взгляды Насти в его сторону. Он давно уже приметил, что Настенька, как называли ее в штабе офицеры, в ряду полковых красавиц, самая привлекательная. Но заводить с ней роман не осмеливался, поскольку папа строго-настрого наказал:

«С бабьем никаких романов, переведу к себе, в Москву, здесь и невесту найдем, не сомневайся, слово офицера!»

С каждым днем взгляды Настеньки становились все более откровенными, и Александр, не выдержав осады, сдался.

Они провели чудесную ночь, полную любви и сцен из Камасутры. Настя витала, где-то на седьмом небе от нахлынувшего на нее счастья, так хорошо ей не было еще никогда. Александр, в котором благородство офицера сидело с рожденья, был великолепен, неистощим и неутомим. В отдельные моменты страсти ему даже казалось, что он воспылал к Настеньке настоящим чувством. Но как все прекрасное имеет обыкновение заканчиваться, с восходом солнца закончилась и эта, полная греха и страсти, ночь. Медленной чередой потекли унылые будни, старлей маялся в штабе от безделья, ожидая долгожданный приказ, а Настя, на некоторое время утолив свои печали, пребывала в прекраснейшем расположении духа. Монотонная и скучная работа в штабе даже приносила радость, а Лёнечка казался таким милым, хорошим и удобным, как комнатные тапочки. Его храп не раздражал, казался милым и до боли родным. В общем, Настя была по-своему счастлива.

Но через какое-то время почувствовала Настя странные симптомы, на которые поначалу не обратила внимания. Ни с того, ни сего температура сама собой поднималась до 37,3 градусов, чувствовалось недомогание, кружилась голова, и по всему телу проступали красные пятна, которые потом бесследно исчезали. Заподозрив неладное, она купила тесты на беременность. Причем много и все разные, что бы результат был как можно точнее. Но разномастные тесты как один показывали отрицательный результат. Настя не на долго успокоилась, но странные симптомы не проходили. Случайно Настеньке на глаза попался какой-то полунаучный журнал, где подробно описывались симптомы СПИДа. К ее ужасу они полностью совпадали с симптомами странной Настиной хвори. Прочитав статью, Насте стало дурно, в ее прелестной головушке уже рисовались мрачные картины недалекого будущего, кладбище, кресты и эпитафия от любящего, но обманутого мужа.

На следующий день, кое как прикрыв макияжем следы бессонной ночи, Настя заспешила в кабинет анонимного обследования, где сдала все необходимые анализы, получила устные рекомендации, что следует и чего категорически воспрещается делать в течение ближайших трех дней, пока не будут получены результаты, снова разревелась и абсолютно разбитая своим горем вернулась домой.

Дома она застала странную картину. Леня, доселе не болевший даже элементарным насморком, лежал пластом на диване с градусником под мышкой.

У Насти потемнело в глазах в предчувствии чего-то очень недоброго…

— А, Настена! Ну, наконец-то ты пришла. Слушай, ничего не понимаю: температура 37 и 3, все тело ломит, в голове круженье, странное такое, и пятна по всему телу…

В прихожей что-то громыхнуло. Настя лежала на полу в глубоком обмороке.

Через час, придя в себя и наглотавшись валерьянки, Настя рыдая, поведала оторопевшему Леониду о молоденьком старлее, о смертельной хвори и о сданных анализах в анонимном кабинете. Пятна на Лёне стали багровыми, на него напала икота, разбил частичный паралич, и перед глазами поплыли кладбищенские кресты вперемешку с лейтенантскими звездочками.

Ночь супруги провели в разных комнатах.

Утром Леонид, мрачнее грозовой тучи, с темными кругами под глазами поплелся в кабинет анонимного обследования. На прощание он сказал Насте:

— Я поживу несколько дней у мамы.

На Настиных глазах заблестели слезы, привычный и этого момента такой уютный мир рушился.

Прошло несколько дней. Сил идти за результатами анализов у Насти не было. Лёня не появлялся. Как оказалось, у мамы его не было тоже. Настя всерьез забеспокоилась.

«О боже, он наложил на себя руки, он умер и это все из-за меня», — думала несчастная Настя.

Но все оказалось гораздо прозаичнее. Лёня, решив, что у него действительно СПИД, круто запил, перекрывая свою норму 100 грамм на каждый глаз во сто крат, и не просыхал вот уже несколько дней.

Настенька же, безутешно проплакав эти несколько дней и не в силах более хранить тайну, обо всем рассказала Александру. Старлея слегка качнуло и бросило на пол. По стойке «смирно» он сорок минут пролежал на полу, тупо и безучастно уставившись в штабную лампочку.

Настенька обругала себя дурой и, уже не сдерживая слез, побежала к командиру полка просить отпуск, хотя бы за свой счет. Сердце прожженного солдафона не смогло устоять перед слезами женщины и командир, расчувствовавшись, одарил бедную Настю месячным отпуском.

Совсем потеряв веру в свою лучшую долю, Настя пошла домой, но отнюдь не строевым шагом, как того просил командир полка. В этот раз в ее голове картины рисовались еще более мрачные, а в воздухе ощутимо витал запах трибунала. Дальше Настеньке думать совсем не хотелось.

Каково же было ее удивление, когда переступив порог дома, она застала практически трезвого Леонида, радостно пританцовывающего посреди квартиры.

— Настена, — радостно заорал он. – Это не СПИД, это всего лишь противная форма гриппа, которой болеет уже полгорода. Трехдневный запой или упаковка аспирина и его как небывало.

Настя рухнула на пол.

— Настена, прости меня, дорогая! – шептал Леонид. – Бревном я был, дубиной стоеросовой…

— Лёнечка, и ты меня прости, — одними губами шептала Настя.

— …я отпуск взял на месяц. Давай уедем на Байкал. Повторим свой медовый месяц…

Настя хотела ответить, но силы ее покинули…

Месяц на Байкале превзошел все Настины ожидания. Живописная природа, кристально чистые воды озера, тишина и покой.

Леонид перестал храпеть во сне. А та процедура, что обычно предшествует у супругов сну, доставляла Насте столько удовольствия, что на следующий день, она вставала только к обеду.

Сами собой забылись все ее переживания, молоденький старлей, кабинет анонимного обследования, слезы и бессонные ночи.

Едва пройдя ворота КПП, Настя поняла, что в части происходит что-то неладное. Весь личный состав, включая офицеров, прапорщиков, солдат и служащих, стройными колоннами шел по направлению к санчасти. Парадом командовал сам командир отдельного броне-копытного полка. Зычно, хорошо поставленным командирским голосом, так что полгорода это слышало, командовал:

— По-ооолк! На проверку, на СПИД, в санчасть ша-ааагом марш!

Настю начал разбирать смех, который перерос в истерический хохот, когда на штабной доске объявлений, она прочитала следующее:

«Сегодня в клубе всостоится собрание личного состава части на тему:

1.О результатах проверки на СПИД в частях округа и Российской армии. Докладчик: командир части.

2. О профилактике заболевания СПИД, его лечении и недопущении его распространения в армейской среде. Докладчик: майор медицинской службы Бублик Е. М.

3. Общевойсковой защитный комплект (ОЗК), как эффективное средство профилактики СПИД и прочих венерических заболеваний. Докладчик: майор Нехвораев О. Н.

Боль — это не смертельно Речь на церемонии вручения дипломов в Кеньон-колледже, май 2011 года

Боль — это не смертельно

Речь на церемонии вручения дипломов в Кеньон-колледже, май 2011 года

Доброе утро, выпуск две тысячи одиннадцатого года! Доброе утро, родные выпускников и их преподаватели! Для меня быть здесь сегодня огромная честь и удовольствие.

Позвольте мне исходить из предположения, что, избрав для этого выступления литератора, вы знали, на что идете. Я сейчас займусь тем, чем обычно занимаются литераторы, а именно буду говорить о себе в надежде, что мой опыт чем-то отзовется в вас, в вашем личном опыте. Темы, которые я намерен затронуть, — это любовь, ее роль в моей жизни и тот странный технокапиталистический мир, что вы наследуете.

Пару недель назад я заменил прослуживший мне три года смартфон BlackBerry Pearl намного более мощным BlackBerry Bold с пятимегапиксельной камерой и возможностями 3G. То, как далеко за эти три года продвинулась технология, само собой, произвело на меня сильное впечатление. Даже когда мне не надо было никому звонить, посылать SMS или электронное письмо, мне хотелось держать свой новый Bold в руке, поглаживать его, наслаждаться необыкновенной четкостью изображения на экране, шелковистой чуткостью крохотного тачпада, поразительной быстротой реакции, обольстительной элегантностью графики. Словом, новое устройство вскружило мне голову. Подобным же образом, разумеется, ее вскружило в свое время и старое устройство; но за минувшие годы наши отношения утратили свежесть. Поколебалось мое доверие к Pearl, встали вопросы о надежности, о совместимости, под конец даже возникли сомнения в психическом здоровье моего смартфона, и в итоге я должен был признать, что моя с ним связь исчерпала себя.

Надо ли мне говорить, что нашу связь, если только не заниматься нелепым очеловечиванием и не воображать, будто мой старый BlackBerry опечалился из-за угасания моей любви к нему, следует назвать целиком и полностью односторонней? Все-таки не удержусь и скажу об этом. И еще скажу, что в описаниях последних моделей гаджетов все чаще и чаще используется эпитет «сексапильный»; что все то крутое и отпадное, что мы теперь можем делать с этими гаджетами, — к примеру, побуждать их к действию голосовыми командами, увеличивать изображение, скажем, на iPhone, разводя пальцы, — людям, жившим сто лет назад, показалось бы колдовством, творимым с помощью магических заклинаний и манипуляций; что, говоря об эротических отношениях, в которых все замечательно, мы склонны употреблять те же слова: колдовство, магия. Позвольте мне высказать мысль, что, подчиняясь логике техноконсьюмеризма, которая предписывает рынку выявлять и удовлетворять заветные желания потребителей, наша технология стала чрезвычайно искусна в создании продуктов, отвечающих нашему воображаемому идеалу эротических отношений: предмет любви ни о чем нас не просит, но предоставляет нам все, причем мгновенно, он наполняет нас чувством всесилия и не закатывает ужасных сцен, когда его заменяют предметом еще более сексапильным и отправляют в ящик стола; позвольте, обобщая, сказать, что конечная цель технологии — телос нашей технэ — в том, чтобы заменить природный мир, безразличный к человеческим желаниям, — мир ураганов, тягот, хрупких сердец, мир сопротивляющийся — миром, до того отзывчивым на наши желания, что он фактически становится продолжением нашего «я». И наконец, позвольте мне заключить, что из-за этого техноконсьюмеристский мир не в ладах с реальной любовью, что она ему угрожает, а он волей-неволей должен угрожать ей в ответ.

Его первая линия обороны — превращать своего недруга в товар. Каждый из вас может привести самые тошнотворные для себя примеры коммерциализации любви. Для меня это свадебная индустрия, рекламные телесюжеты с милыми детишками или с дарением автомобилей на Рождество, нелепейшее отождествление бриллиантовых украшений с преданностью до гробовой доски. Смысл один: любишь кого-нибудь — покупай вещи.

Родственное этому явление — нынешний переход благодаря Фейсбуку понятия «нравится» из области внутренних состояний человека в сферу действий, совершаемых с помощью компьютерной мыши: ощущение превращается в декларацию о потребительском выборе. А «нравится» — это в коммерческой культуре всеобщий заменитель любви. Поражает, насколько все потребительские продукты — и в первую очередь электронные устройства и приспособления — нацелены на то, чтобы нравиться, чтобы быть бесконечно привлекательными. По сути, это и есть определение потребительского продукта — в противоположность продукту, который является всего-навсего собой, чьи изготовители не одержимы желанием сделать так, чтобы он вам понравился. Я говорю, к примеру, о реактивных двигателях, лабораторном оборудовании, серьезном искусстве и литературе.

Если теперь перенести все это в человеческую плоскость и вообразить себе личность, определяющая черта которой — отчаянное стремление нравиться, то что же мы увидим? Мы увидим человека, лишенного целостности, лишенного центра. В патологическом случае он окажется нарциссистом — человеком, который не в силах пережить ущерба своему самоощущению, причиняемого одной только мыслью, что он кому-то не понравился; в результате нарциссист либо уклоняется от общения с людьми, либо доходит в своем желании нравиться до разрушительных для личности крайностей.

И если вы посвящаете свою жизнь лишь тому, чтобы нравиться, если вы готовы ради этого надеть любую привлекательную или прикольную маску, это, похоже, означает одно: вы потеряли всякую надежду, что вас полюбят такими, какие вы есть. Если при этом вам хорошо удается манипулировать людьми, чтобы им нравиться, вам трудно не испытывать — сознательно или подсознательно — презрения к тем, кто повелся на ваш обман. Цель их существования — обеспечивать вам высокую самооценку, но может ли быть высока самооценка, основанная на мнении тех, кого вы не уважаете? Немудрено скатиться в депрессию, стать алкоголиком или — если вас зовут Дональд Трамп — заявить о своих президентских амбициях (а потом пойти на попятный).

Высокотехнологичные потребительские продукты таких непривлекательных действий, разумеется, никогда не совершают, потому что они не люди. Они, однако, величайшие союзники и активизаторы нарциссизма. Помимо стремления нравиться в них неотъемлемо заложено стремление льстить. Наши жизни выглядят куда интересней, если они профильтрованы через сексапильный интерфейс Фейсбука. Мы блистаем как кинозвезды в фильмах собственного производства, мы без конца себя фотографируем, мы щелкаем мышкой, и аппаратура подтверждает, что мы прекрасны, что все у нас тип-топ, все под контролем. И поскольку эта аппаратура — по существу, лишь продолжение нас самих, презрения к ней из-за того, что она поддается манипулированию, презрения, подобного тому, какое мы можем испытывать к людям, тут не возникает. Это классический замкнутый круг. Нам нравится зеркало, а зеркалу нравимся мы. Включить человека в число друзей — значит просто-напросто пополнить им свою частную коллекцию льстивых зеркал.

Может быть, я и преувеличиваю слегка. Вам, вполне вероятно, до смерти надоели нападки брюзгливых типов, которым за пятьдесят, на социальные сетевые сервисы. Моя главная цель сейчас — подчеркнуть контраст между нарциссистскими тенденциями в технологии и той проблемой, что ставит перед нами любовь как таковая. Элис Сиболд,[1] с которой мы дружны, не раз говорила: полюбить кого-то — все равно что в шахту спуститься. Она подразумевала грязь, которую любовь неизбежно разбрызгивает по зеркалу нашего самоуважения. Простая истина: стремление всегда и во всем нравиться несовместимо с любовными отношениями. Рано или поздно, к примеру, ты ввергаешься в отвратительную, крикливую ссору и слышишь слетающие с твоего собственного языка слова, которые тебе совсем не нравятся, которые подрывают твое представление о себе как о справедливом, добром, стильном, привлекательном человеке, щедро наделенном самообладанием и юмором, как о человеке, нравящемся окружающим. В тебе проявилось нечто более реальное, чем способность нравиться, и внезапно у тебя возникла подлинная жизнь. Внезапно перед тобой встал настоящий выбор — не фальшивый потребительский выбор между BlackBerry и iPhone, а вопрос: люблю ли я этого человека? И вопрос: любит ли этот человек меня? Человека, чье подлинное «я» могло бы нравиться кому-нибудь целиком, вплоть до последней частички, не существует в природе. И поэтому мир, основанный на понятии «мне нравится», — мир ложный в конечном счете. Но любить чье-то подлинное «я» целиком, вплоть до последней частички, очень даже можно. Вот почему любовь таит в себе такую серьезную экзистенциальную угрозу техноконсьюмеристскому порядку: она разоблачает ложь.

Та мобильно-телефонная чума, что захлестнула, в частности, район Манхэттена, где я живу, приносит мне и кое-что обнадеживающее. Среди многочисленных зомби, пишущих SMS, и трепачей, планирующих вечеринки, порой попадаются люди, которые, идя по тротуару параллельным курсом со мной, не на шутку ругаются по телефону со своими любимыми. Наверняка они предпочли бы не делать этого при посторонних, но, так или иначе, это происходит, и они ведут себя очень-очень нестильно. Орут, обвиняют, умоляют, оскорбляют. И этим наводят меня на мысль, что наш мир небезнадежен.

Это не значит, что ссоры составляют главное в любви, и не значит, что человек, всецело поглощенный собой, не способен обвинять и оскорблять. Главное в любви — глубочайшее сопереживание, рождающееся из открытия, которое совершает сердце: другой — ровно настолько же реален, как и ты. Вот почему любовь, как я ее понимаю, всегда конкретна. Попытка любить все человечество, конечно, достойна уважения, но парадоксальным образом она оставляет в центре внимания твое собственное «я», его нравственное или духовное благополучие. Между тем любить конкретного человека, жить его трудностями и радостями как своими собственными — значит поступиться частью своего «я».

На последнем курсе я начал посещать семинар по теории литературы, который колледж тогда впервые организовал, и влюбился в студентку, блиставшую на семинаре ярче всех. Нам обоим нравилось могущество, которым мгновенно наделила нас теория литературы, — в этом отношении она похожа на современные потребительские технологии, — и нам было лестно сознавать, насколько мы искушеннее тех бедолаг, которые по-прежнему занимаются скучным подробным анализом текстов. По разным теоретическим причинам мы, кроме того, решили, что будет стильно, если мы поженимся. Моя мать, потратившая двадцать лет, чтобы внушить мне серьезное отношение к любви со всеми обязательствами, теперь развернулась на сто восемьдесят градусов и стала уговаривать меня прожить первые годы молодости, как она выразилась, «беззаботным и неженатым». Считая, что она не может быть права ни в чем, я, естественно, решил, что она неправа и в этом. И почувствовал на собственной шкуре, какое это муторное дело — любить со всеми обязательствами.

Первое, что мы выбросили за борт, была теория. Как незабываемо выразилась однажды после неприятной сцены в постели моя будущая жена, «нельзя деконструировать и раздевать одновременно». Мы провели год на разных континентах и довольно быстро обнаружили, что наполнять письма друг к другу теоретическими импровизациями, пожалуй, и занятно, но читать их не столь занятно. Но что по-настоящему убило для меня теорию и, что еще важнее, начало излечивать меня от навязчивой озабоченности тем, какое впечатление я произвожу на других, — это любовь к художественной литературе. Можно усмотреть поверхностное сходство между внесением поправок в художественный текст и редактированием своей интернет-страницы или профиля в Фейсбуке; но страница прозы лишена той услужливой компьютерной графики, что так помогает нам приукрашивать свои автопортреты. Если тебе хочется отплатить за дары, какими стали для тебя произведения других авторов, ты рано или поздно должен трезво взглянуть на то фальшивое или вторичное, что содержится на твоих собственных страницах. Эти страницы тоже зеркало, и если ты по-настоящему любишь художественную литературу, то увидишь, что достойны сохранения лишь те страницы, где ты отражен таким, каков ты есть.

Ты рискуешь, конечно, быть отвергнутым. То, что мы иной раз не нравимся кому-то, все способны перенести: ведь тех, кому мы потенциально можем понравиться, все равно пруд пруди. Но обнажить все свое «я», а не только поверхность, имеющую хорошие шансы понравиться, и увидеть, что тебя забраковали, — это может быть катастрофически больно. Именно страх перед болью, что бы ее ни вызывало — утрата, разрыв, смерть, — побуждает нас сторониться любви и оставаться в безопасном мире, где ключевое слово — «нравится». Мы с женой, вступив в брак слишком молодыми, в итоге пожертвовали столь многим из своего «я» и причинили друг другу столько боли, что у каждого возникли причины сожалеть об этом опрометчивом шаге.

И все же я не могу сказать, что сожалею безоговорочно. Во-первых, наши старания доказывать делом свою верность обязательствам помогли нам сформироваться как личностям; мы не были молекулами инертного газа, пассивно плывущими сквозь жизнь, — мы образовали химическую связь и переменились. Во-вторых — и это, пожалуй, главное, что я хочу сказать вам сегодня, — боль мучит, но не убивает. Если взглянуть на альтернативу — на грезу об анестезированной самодостаточности, навеваемую технологией, — то боль выглядит естественным проявлением и естественным признаком того, что мы живы и существуем в сопротивляющемся мире. Пройти через жизнь без боли — значит не прожить ее вовсе. Даже просто сказать: «Ну, я еще успею после тридцати, любовь и боль никуда от меня не уйдут» — значит обречь себя на то, чтобы целых десять лет просто занимать место на планете и прожигать ее ресурсы. Чтобы быть потребителем в самом предосудительном смысле слова.

Мои слова о том, что деятельная связь с чем-то любимым заставляет человека увидеть себя таким, каков он есть в действительности, применимы не только к литературному творчеству, но и едва ли не ко всякому делу, за которое мы беремся с любовью. Я бы хотел в заключение сказать еще об одной своей любви.

В студенческом возрасте и много лет после окончания колледжа мне очень нравилась дикая природа. Не то чтобы я любил ее, но она определенно мне нравилась. Природа может быть чрезвычайно симпатична. И поскольку я был воспламенен критической теорией и обостренно реагировал на несовершенства мира, ища повод для осуждения тех, кто им правит, я, естественно, тяготел к энвиронментализму: ведь с окружающей средой так много всего делается не так! И чем больше я вглядывался в то, что не так, — тут тебе и взрывной рост мирового населения, и взрывной рост потребления ресурсов, и глобальное потепление, и загрязнение океанов, и вырубка наших последних девственных лесов, — тем б?льшим человеконенавистником я становился. Но в конце концов, почти одновременно с тем, как развалился мой брак, я пришел к мысли, что боль — это ладно, но провести оставшуюся жизнь, все сильней распаляясь злостью и чувствуя себя все более несчастным, — это куда серьезнее; и я принял сознательное решение, что перестану тревожиться из-за окружающей среды. Лично я все равно не мог добиться ничего существенного для спасения планеты, и мне хотелось посвятить себя тому, что я люблю. Я по-прежнему старался, чтобы мой «углеродный след» в атмосфере был поменьше, но, ограничив себя этим, не желал впадать, как прежде, в ярость и отчаяние.

И вдруг со мной произошла смешная вещь. Это долгая история, но суть в том, что я влюбился в птиц. Тут не обошлось без серьезного внутреннего сопротивления: ведь любительская орнитология — это совсем не стильно, да и вообще все, в чем проявляется подлинная страсть, не стильно по определению. Но, мало-помалу, вопреки многому во мне самом, эта страсть все развивалась, и, хотя всякая страсть это наполовину навязчивая идея, на другую половину это любовь. Так что — да, я тщательно вел список увиденных птиц и шел на непомерно многое, чтобы понаблюдать за редким видом. Но что не менее важно, всякий раз как я смотрел на птицу — на любую птицу, даже на голубя или воробья, — мое сердце переполнялось любовью. А с любви-то, как я пытаюсь объяснить вам сегодня, наши трудности и начинаются.

Потому что теперь, когда мне не просто нравилась природа вообще, но я еще и полюбил конкретную и жизненно важную ее часть, у меня не оставалось иного выбора, как снова обеспокоиться из-за окружающей среды. Вести с этого фронта были не лучше тех, что поступали раньше, когда я решил перестать тревожиться, — они, если на то пошло, были еще намного хуже, — но теперь леса, заболоченные районы и океаны, которым грозили всевозможные беды, уже не были для меня всего лишь источником приятных видов. Они были средой обитания существ, которых я любил. И тут возник диковинный парадокс. Моя забота о диких птицах увеличивала злость, боль и отчаяние, которые я испытывал, думая о судьбе планеты, — и вместе с тем, включившись в защиту птиц и узнав много нового обо всем, что им угрожает, я странным образом увидел, что мне теперь не трудней, а легче жить с этой злостью, с этой болью и с этим отчаянием.

Как так? Почему? Мне, прежде всего, кажется, что любовь к птицам высвободила важную, не столь эгоцентричную часть моей личности, о существовании которой я даже не догадывался. Вместо того чтобы и дальше плыть по жизни этаким гражданином мира, которому одно нравится, другое нет, но который не хочет до поры до времени ни во что всерьез вовлекаться, я оказался перед выбором: либо решительное приятие, либо категорический отказ. Именно это и делает с человеком любовь. Потому что кардинальный факт, касающийся нас всех, таков: сегодня мы живы, но пройдет некоторое время, и мы умрем. Этот факт — первопричина всей нашей злости, боли и отчаяния. И ты можешь либо от него отворачиваться, либо, полюбив, принять его.

Вся эта история с птицами стала для меня, как я сказал, полной неожиданностью. Ведь б?льшую часть жизни я не уделял животным особого внимания. Может быть, мне не повезло, что птицы пришли в мою жизнь сравнительно поздно, а может быть, наоборот, повезло, что они вообще в нее пришли. Как бы то ни было, такая любовь, рано она тебя настигла или поздно, меняет твое отношение к миру. Вот, к примеру, мой случай. После нескольких ранних опытов я отошел от журналистики, потому что мир фактов волновал меня меньше, чем мир вымысла. Но когда обращение в птичью веру научило меня устремляться навстречу своей боли, злости и отчаянию, а не бежать от них, я стал браться за журналистские дела нового для себя рода. Что вызывало у меня в данный момент наибольшую ненависть — об этом я и хотел писать. Летом две тысячи третьего года, когда администрация Буша делала со страной то, что возмущало меня, я поехал в Вашингтон. Через несколько лет я отправился в Китай, потому что не мог спать по ночам от злости из-за безобразий, которые китайцы творят с окружающей средой. Я съездил на Средиземное море брать интервью у охотников и браконьеров, убивавших перелетных певчих птиц. И каждый раз, встречаясь со своими противниками, я находил людей, которые мне не на шутку нравились, — а иных я по-настоящему полюбил. Веселые, великодушные, блестящие геи из аппарата Республиканской партии. Бесстрашные, удивительные молодые природолюбцы из Китая. Итальянский сенатор, страстный охотник с очень ласковыми глазами, цитировавший борца за права животных Питера Сингера. В каждом случае огульная антипатия, которой я не слишком разборчиво предавался в прошлом, уже не так легко мной овладевала.

Когда ты сидишь у себя в комнате и то пылаешь гневом, то ядовито усмехаешься, то пожимаешь плечами, как я делал многие годы, мир и его проблемы выглядят невероятно устрашающими. Но если ты выходишь из дому и вступаешь в реальные отношения с реальными людьми — или хотя бы с реальными животными, — то возникает вполне реальная опасность, что ты возьмешь да и полюбишь кого-нибудь из них. И кто знает, что может с тобой тогда приключиться?

Это не смертельно

Я потратила годы, прежде чем смогла сказать, что я женщина. Это слово для меня было непроизносимым не потому, что я не была женщиной или меня звали Виктор в ранней юности. Просто я не узнавала себя в определении, которое мне давало общество.

Знаете, когда еще маленькую девочку в школе, в семье загоняют в рамки всеми этими краткими указаниями, что ей надо делать и какой быть: «выпрямись», «держи коленки вместе», «говори тише». А образцом служат маленькие примерные девочки, которые любят розовое, принцесс, конфетки и послушно играют в дом. У меня была стрижка, как у Жанны д’Арк, и в меня был «вмонтирован» реактивный двигатель. Представьте себе такую девочку пяти лет. Понимаете, что эти рамки мне совершенно не подходили?

«Ваша проблема в том, что вы не находите своего места как женщина», — сказал психоаналитик, когда мне было 18. Я чуть не умерла со смеху! Мое место как кто?! Как женщина?! Но если я и девочкой-то не была в общепринятом смысле слова, то дальше как? В то время мои друзья, естественно, мужского пола в подавляющем большинстве, называли меня «пацан». Я была для них этаким «своим парнем» среднего рода, с которым хорошо обсуждать первые мопеды и смеяться над их первыми сальными шуточками. Мое место как женщины?

И я начала задавать себе вопросы. Женщина — это вообще кто? На кого похожа женщина, которой я бы хотела быть? И такую женщину я видела каждый день, когда шла на занятия. Высокие каблуки, чулки со швом, юбка-карандаш, уверенная плавная походка. Короче, моя идеальная роковая женщина!

Мне всегда нравились скорее соблазнительницы, уверенные, сильные и доминирующие женщины, чем принцессы в печали. Однажды, когда мне было 11–12 лет, подружка спросила: «Если бы ты могла заказать себе какую-то сверхспособность, что бы ты выбрала?» Я ответила сразу и без колебаний: «Чтобы все парни влюблялись в меня с первого взгляда».

Несколько лет спустя, когда я уже училась на литературном факультете, мне попали в руки почти одновременно «Опасные связи» Шодерло де Лакло и «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. И меня посетило озарение: я получила доступ к детальной инструкции, как стать Роковой Женщиной, произведением искусства самой по себе. Если я все еще оставалась неопределенного рода внутри, в глазах других я рассчитывала стать Женщиной с большой буквы.

Моя мотивация? Парни, конечно же! Я поняла, что целью моей жизни всегда было находиться в паре. Найти самого лучшего, того самого Принца. Я хотела стать Роковой Женщиной, чтобы все мужчины были у моих ног. Но ради Принца я была готова на гораздо большее, на все, даже на роль Принцессы в печали. Но как только я оказывалась в паре, сильная, независимая и умная, я становилась маленькой послушной женщиной, бесконечно восхищающейся своим мужчиной, его красотой и силой. Всегда со всем согласная, всегда все понимающая и терпимая, даже никогда не ревнивая. Когда мы говорим «Принц», ему в пару нужна «совершенная женщина». Ведь правда?

Как это выглядело на вечеринке? О, это было интересно! Правильно направленный томный взгляд, говорящий без слов: «Я вижу и ценю твою мужественность, о, ты, доминирующий альфа-самец, приди же, сожми в своих сильных и всезащищающих мускулистых объятиях меня, маленькое несчастное хрупкое существо!» Успех был гарантирован! Никто не мог этому противостоять.

А в долгосрочных отношениях всякий раз наступали одни и те же проблемы. Вот мы уже в паре, вот прошли первые дни романтической идиллии вдвоем, прошел и мой страх его потерять. И я полностью растворяюсь в нем, теряюсь, превращаюсь в «прозрачную недоменя». Я забываю о себе и начинаю неизбежно задыхаться. Но позволить себе быть самой собой я не могла!

1. Пришлось бы рассказать, кем я была на самом деле.

2. Неужели это достойно внимания?

3. Я считала себя слишком уязвимой, чтобы рисковать быть отвергнутой и стать нелюбимой, раскрыв все карты.

Результат? Всякий раз я заканчивала «высохшей», измотанной и фрустрированной. За прутья клетки, которую я сама себе и построила, всегда платил другой.

Думаю, вы уловили, в то время мне катастрофически не хватало уважения к самой себе. Ну и когда сама себя не любишь, не можешь полюбить и никого другого. И даже хуже: другим причиняешь боль.

Я вошла в период приступов тревожности, саморазрушительного поведения и повторяющихся депрессий и медикаментов. К счастью, моя счастливая звезда оказалась достаточно «мускулистой», а мой психотерапевт — железобетонным. Каким-то образом ему удалось до меня донести, что после принятия симптомов пришла пора заняться причинами, то есть самой собой.

И тут в вихре пайеток, перьев и шуршащих юбок в 2011 году я открыла для себя бурлеск. Я всегда мечтала быть такой Роковой Женщиной, но никто не мог мне объяснить, как это сделать. Все те создания женского пола, которых я встречала, словно отвергали меня: «я знаю секрет, но не скажу», «а вот я умею». Хотя на вид бурлеск — это просто и естественно!

Нет! Сейчас я вам точно скажу, что в бурлеске нет ничего врожденного, всему можно научиться. Это требует энергии, времени, работы, ну и денег, конечно же.

В перьях бурлеска я научилась тончайшему умению раздеваться с грацией и легкостью, а также ходить, краситься и причесываться, как дива 1950-х. Высокие каблуки, платье с пайетками, элегантность и таинственность — в этом для меня больше не было никаких секретов. Это же все для сцены, я имею на это право, правда? Под прикрытием артистического развития я «похоронила» Клер, закомплексованную девочку, чтобы стать… леди Сальвией, это мой сценический псевдоним. И в течение четырех лет все близкие могли называть меня только так. Я, маленькое закомплексованное создание, которое парни звали «пацан», становилась кем-то! Я познавала вкус социальной власти через власть соблазнения.

Меня узнают на улице, но со мной не заговаривают. Я впечатляю! Меня желают! И я даже встретила того самого Принца. Это исключительный человек, с которым я разделила три года жизни. Ну и как теперь? Хорошо? Совсем нет. В близких отношениях все по-прежнему катастрофично. Мой дорогой и нежный все так же не понимает, как эта уверенная соблазнительница, которую он встретил, может проводить столько времени в слезах между шкафом и весами. И почему маленькое хрупкое испуганное существо, с которым он разделяет жизнь, может внезапно переставать в нем нуждаться, как только надевает парик и встает на высокие каблуки? Став Сальвией на сцене и в жизни, у меня появилось чувство, что моя жизнь стала невозможной. Вдруг однажды кто-нибудь догадается, что я… комплексую? Что чувствую себя уязвимой? Во всех этих перьях на самом деле я ощущаю себя голой! И нет, я не сплю ни в подвязках, ни в «Шанель» № 5. Это называется комплексом самозванца. Я оказалась словно в тюрьме между истинным образом себя, слабой и жалкой, и абсолютно уверенным в себе придуманным персонажем с неразрушимой верой в себя. Я чувствовала постоянно сильнейший животный страх внутри, страх на грани паники, что когда-нибудь кто-то меня разоблачит, вытащит на свет божий, кто я на самом деле, найдет мою слабину и брешь в обороне. К счастью, однажды так и произошло. Угадаете, что случилось дальше? Мир не рухнул!

Сегодня я здесь, перед вами, и могу вам сказать: «Я — женщина. И меня зовут Клер». Да, я могла бы вам рассказать, как стать Роковой Женщиной, но после многих лет жизни в теле испуганного создания, потом после четырех лет бытности Сальвией 24 часа в сутки я пришла к выводу, что не хочу власти. Я просто хочу, чтобы мне было хорошо, быть собой. В ходе своей жизни я испробовала разные стратегии, чтобы стать «равной мужчине». Я была:

— сильной женщиной, независимой карьеристкой, отрицающей любой намек на существование в себе чувственности, утверждающей, что она уж точно ни в ком не нуждается;

— и, наконец, Роковой Женщиной, пытающейся получить власть и играющей в сердцеедку.

Но во всех случаях я оставалась жертвой. Там, где есть власть, есть доминирующие и побежденные. И страдают и те, и другие. Потому что власть имеет две стороны. Нет, господа, я не предлагаю вам отказаться от власти, которую дает вам общество. Это было бы слишком просто. А вам, дамы, я никогда не скажу, что надо перестать возмущаться обычным сексизмом. Думаю, что ответ в другом. Однажды пара коучей мне сказали, что внутри каждого из нас есть что-то чистое, истинное, что невозможно уничтожить. Это «что-то» знает, кто мы на самом деле. Знает, чего мы хотим и в чем нуждаемся. Они называли это «я-глубокий», или «центр». И именно там и живет наше могущество. Что если перестать искать вовне, перестать стремиться к внешней власти, а обратиться к внутреннему источнику?

Это просто сделать. Например, прямо сейчас спросите себя, делаете ли вы то, чего на самом деле хотите. Или что-то, что для вас хорошо. Когда я была Сальвией, я думала, что нашла ответы на свои вопросы. Но на самом деле я искала в других того признания, которого не могла дать сама себе. Подключиться к своей собственной силе — это сбросить маски. Это научиться себя узнавать, принимать, согласиться со своими недостатками и слабостями, понять, что они нас питают точно так же, как и все остальное. Научиться себя любить. Потому что именно эта история любви длится всю жизнь.

Я старюсь передать этот подход тем женщинам, которых веду, в частности, на мастер-классах по женственности. Учу их кодам, их детальному разбору, как с ними играть, как усвоить, чтобы от них освободиться. Начать с себя: научиться себя узнавать, принимать, любить. И в конце концов стать способными любить других. Но любить их по-настоящему, мужчин или женщин, в паре или нет. Быть в настоящих искренних отношениях. Мы и можем быть тем самым изменением, которое хотим сделать в мире. И если мы все начнем сегодня это путешествие, возможно, война полов закончится? Желаю вам доброго пути!